Неизвестная Единая Европа
Начавшиеся во второй половине двадцатого века общеевропейские интеграционные процессы, приведшие к созданию Европейского Союза, касались первоначально лишь
западной части континента, но к концу 90-х гг. вовлекли в свою сферу также центрально- и восточно-европейский регионы. В связи с созданием глобальных
экономических, технологических, экологических, культурно-образовательных программ, выработкой единых юридических стандартов и политических стратегий в области
межгосударственных, межнациональных, межконфессиональных отношений христианская церковь, и православная в частности, стала перед необходимостью сформулировать
свое отношение к Единой Европе и определить собственную роль в ее созидании. Самоопределение, в том числе, и белорусской православной церкви в отношении
европейской интеграции будет обусловливаться, прежде всего, соотношением культурных «возрастов» Беларуси и Европы. То, что для общеевропейской культуры является
естественным и саморазумеющимся – образ жизни и мышления как наследия христианского откровения, греческого полиса, римского права, идей просвещения, научного
рационализма и университетского образования – не является таковым для Беларуси, которая должна открыть для себя эти общеевропейские ценности и усвоить их на
качественно высоком уровне. Христианская традиция Западной Европы также не в полной мере может быть отнесена к Беларуси, история которой в большей степени
испытала влияние восточного христианства. Исходя из этого, становится очевидной необходимость более интенсивного диалога христианских Церквей в контексте
общеевропейского объединения.
Сегодня одна из насущных задач Евросоюза – создание привлекательной для пограничных стран и соответствующей его собственным приоритетам политики соседства. Для граничащей со странами Евросоюза Беларуси участие в установлении соседских отношений неизбежно. В этом процессе Беларусь намерена считаться с голосом церкви как инстанции, манифестирующей высокое достоинство человеческого существования. И если одна из задач Европейского Союза заключается в выработке общеевропейских норм и стандартов, затрагивающих различные сферы человеческой жизни, то Церковь видит свою задачу в том, чтобы вносить в эти стандарты не только гуманистическое, но и религиозное, христианское измерение. Замысел создателей Европейского Союза был глубоко укоренен в христианском представлении о человеке. Этому христианскому измерению процесса объединения Европы и посвящен настоящий доклад.
Прежде всего, стоит обратиться к личностям основателей Евросоюза, так как человеческий и духовный аспекты европейской интеграции открываются не только в заявленных ценностях европейского сообщества, но еще и в жизни и убеждениях «отцов» объединения.
Роберт Шуман (министр иностранных дел Франции и член Совета Европы, призвавший 9 мая 1950 года к послевоенному примирению и сотрудничеству две крупнейшие угледобывающие страны Европы, Францию и Германию, – примирению, ставшему началом Европейского Союза) получил широкое и глубокое гуманитарное образование. Он вынашивал идею посвятить свою жизнь служению Церкви в качестве священника, но старый друг семьи, Генри Эшбах, убедил его сохранить светский статус и бросить христианский вызов миру, обосновывая свою позицию тем, что «святые этого столетия носят уличные костюмы». В 1940 году Роберт Шуман был арестован гестапо и взят под особый контроль гауляйтером Бюркель, который хотел переманить Шумана на немецкую сторону. В 1942 году ему удалось с помощью немецкого офицера совершить побег. В 1945 году он был избран абсолютным большинством голосов депутатом от Лотарингии в Национальной Ассамблее Франции. Роберт Шуман объединил в своей личности все самое лучшее от верующего христианина, политика и государственного деятеля. Все люди, знавшие Роберта Шумана, засвидетельствовали устно и письменно его твердую веру, которая наложила отпечаток на его жизнь и его деяния; он никогда не выставлял свою веру на показ, но и не прятался за стенами монастыря. Роберт Шуман был бесстрашным мирским апостолом.
Конрад Аденауэр (1876-1967; федеральный канцлер (1949-1963) и министр иностранных дел (1951-1955) Западной Германии, руководивший ее восстановлением после разгрома Третьего рейха), впервые заявил о себе как перспективном политике и управленце европейского масштаба, заняв в 1917 году пост бургомистра Кельна. Уже в 1922 году Аденауэр указывает на опасности дехристианизации немецкого общества, на необходимость совместной политической деятельности христиан. В 1926 году он отказался от поста канцлера Германии, будучи уверен в бессилии Веймарской республики. Как истинный христианин, Аденауэр во время Второй мировой войны молился о поражении фашизма и приходе в Германию союзных войск. Американцы, захватившие Кельн, вернули ему пост бургомистра, однако пришедшие позже англичане запретили ему заниматься всякой общественной деятельностью. В ответ Аденауэр создал Христианско-Демократический Союз, партию, представлявшую все слои общества, разделявшие христианские ценности и идейный консерватизм. Таким образом, Аденауэр придал совершенно новый характер политической культуре Германии и Европы в целом. В марте 1946 года в своей первой публичной речи Аденауэр призвал к тому, чтобы христианская этика стала основой германского общества и всей Европы. В христианстве Аденауэр видел единственную альтернативу всякому тоталитаризму: «Коммунизм нельзя победить ни военным, ни экономическим, ни культурным путем. Его может победить лишь убежденное христианство».
Альчиде де Гаспари (1881-1954; временный глава государства в Италии в июне 1946 года) также внес свою лепту в становление послевоенной Европы. Подобно Шуману, он родился в пограничном регионе Италии, [они земляки или просто оба провинциалы? – это непонятно из вводного оборота] который сильно пострадал от европейских войн. Из страданий он вынес следующее убеждение: «Все европейские народы должны извлечь урок из бурного прошлого: будущее невозможно построить по праву кулака или в духе завоевания, но лишь терпением, на основе демократических методов, в конструктивном духе понимания, уважая чужую свободу». Глубокая вера послужила ему неисчерпаемым источником в борьбе с тоталитаризмом во всех его теневых проявлениях, как правых, так и левых. «Вера дает нам опору; оптимизм является конструктивной силой, когда речь идет о реализации великого политического и человеческого идеала, каковым является европейское объединение». Он без промедления последовал зову Роберта Шумана и присоединился к нему и Конраду Адэнауэру. Конечной целью европейского объединения, по убеждению де Гаспари, является не столько экономическое благополучие, сколько братство, социальная справедливость и единство христиан: «Прежде всего, христианство активно, активно в своем моральном и социальном влиянии. Оно осуществляет себя в праве и социальном действии. Его уважение перед свободным раскрытием личности, его склонность к терпимости и братству выражаются в его участии в становлении уравновешенной справедливости в социальной сфере и на международной арене». Де Гаспари и его соратники в полной мере осуществили идеал единения профессиональной деятельности и христианского благочестия, который выразил св. Франц Салезский в следующих словах: «Согласно воле Бога-Творца каждое растение должно «приносить плод по своему роду». Все мы – растения в божественном саду Церкви и должны приносить плоды благочестивой жизни, каждый своим образом и в соответствии со своим положением. Благочестие должно иметь иной облик у знатных господ, чем у ремесленника, работника и батрака, у девушки – иной, чем у вдовы или замужней. Правда в том,… что истинное благочестие ничего хорошего не портит, но все украшает и совершенствует. И если… человек… из-за благочестия испытывает помехи в его богоданной профессии, то… это – фальшивое благочестие. Чем большего профессионального и религиозного единства достигает человек в своей жизни, тем больше он располагает к любви и доверию, тем легче и естественнее ему дается забота о семье, тем сердечнее любовь между мужем и женой, тем доверительнее отношения между ниже- и вышестоящим – словом, тем дружелюбнее и лучше другим в кругу его обязанностей. Это ошибка, если не сказать ересь, – проводить разделительную черту между благочестием и спортивной площадкой, благочестием и прилавком, благочестием и обществом, благочестием и домашним хозяйством. Что следует из этого? Что не важно, где мы. Везде мы можем и должны стремиться к совершенству» . [1].
В унисон этим манифестам основателей Европейского Союза можно привести историю единого европейского флага. Она берет свое начало во время второй мировой войны и связана с именем Пола Леви, бывшего в течение 17-ти лет (с 1949 по 1966 годы) пресс-секретарем Совета Европы. Бельгиец еврейского происхождения, Пол Леви, видел железнодорожные вагоны с евреями, которые гестапо отправляло на восток. Тогда Леви дал обет, что примет христианство, если переживет время фашистской диктатуры. Он выжил – и стал католиком. В 1949 году Леви был назначен руководителем отделения по культуре Европейского Совета. В 1955 году разгорелись дебаты по поводу общеевропейского флага. Однажды Леви проходил мимо статуи Божьей матери с венцом из звезд. Звезды ярко сияли на фоне голубого неба. Леви сделал предложение графу Бенвенути, христианскому демократу из Венеции, занимавшему тогда пост генерального секретаря Европейского Совета, выбрать двенадцать звезд на голубом фоне в качестве европейского флага. С тех пор звездный венец Марии украшает флаг Единой Европы. В этом символе заключены важные христианские реминисценции. В последней книге Евангелия, Откровении св. Иоанна Богослова, есть слова: «И явилось на небе великое знамение – жена, облеченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд» (Откр.12, 1). Венец, как символ триумфа, указывает на непобедимость «жены», символизирующей, в свою очередь силу чистоты, непорочности. Двенадцать звезд над головой «жены» указывают на двенадцать колен Израиля (Быт. 37, 9), т.е. на «народ Божий», но не в этническом, а в эсхатологическом его измерении (т.е. в смысле осуществленности всем, и в частности европейским, человечеством его богоданной судьбы). Число двенадцать имеет в христианстве особую событийную нагрузку, – так: Христос избирает двенадцать апостолов; апокалиптический небесный Иерусалим «имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов, на воротах написаны имена двенадцати колен сынов Израилевых. Стена города имеет двенадцать оснований, и на них имена двенадцати Апостолов Агнца» (Откр. 21,11–14); на короне апокалипатического всадника – двенадцать звезд; и др. В целом указанные символы подводят к идее ответственности европейского человечества за осуществление им своей христианской судьбы.
Именно создание условий для подлинно христианского развития европейского общества было мотивом объединения Европы.
"Цель наших усилий – развитие человека... Мы не объединяем государства, мы соединяем людей", – говорил о целях Евросоюза один из наиболее вдохновенных авторов европейской интеграции, председатель Европейского объединения угля и стали, создатель ЕЭС Жан Монне.
Христианство прежде всего обучает тому, что есть человек, личность человека, и обучает путем построения личных отношений с Богом: «Господь есть Дух; а где Дух Господень, там свобода. Мы же все, открытым лицем, как в зеркале, взирая на славу Господню, преображаемся в тот же образ от славы в славу, как от Господня Духа» (2 Кор. З, 17-18).
Европейская культура фундирована христианством: начиная от античного предчувствия лица, она вся есть культура личности. Переживание личностью себя, своей обращенности к другим личностям и к Личности абсолютной – формирует внутреннее самоощущение европейской культуры, – даже тогда, когда она слишком далеко уходит от осознания воздействия Откровения.
В "Книге писем о делах повседневных" Петрарки есть знаменитая сцена: Петрарка на горе Вентоза читает сочинения Августина. Блуждая в окрестностях Альп, размышляя о пути собственной души, Петрарка восходит на Вентозу и, в восхищении озирая открывающуюся перспективу, наугад открывает августинову «Исповедь» и находит в ней собственную, еще не успевшую оформиться мысль. Августин пишет об удивлении перед красотой и величием гор и рек, – причем именно в контексте темы о пути к своей душе; но ситуация диалога еще более углубляется тем, что, как Петрарка, открыв наугад текст Августина, находит в нем определение именно в тот момент переживаемого опыта, так и Августин наугад открывал апостола Павла, чтобы разрешить проблемы собственной веры. В этом эпизоде даны очертания движения европейской мысли: человек обращен к опыту другого человека и находит в нем формулу своего смысла. Человек обретает себя в «обращенности к…». Куда же, в конечном счете, обращен христианский человек, познающий себя?
«Закрыв книгу, – пишет Петрарка, – и вполне удовлетворившись зрелищем горы, я обратился внутренним зрением к себе». Что есть это петрарковское «к себе»? В глубине собственного существа Петрарка открывает истины апостола Павла и далее – истины Того, к Кому обращен был апостол Павел. Говорят, Петрарка на Вентозе – символ новоевропейского типа духовности. Тогда не будем забывать круг лиц, упоминаемых в движении его внутреннего взгляда: от себя (то есть от мысли о своей прошедшей судьбе) – вдаль (на горы и реки), затем – на Августина, от Августина – к Павлу, к которому уже был обращен взгляд Августина, затем – к Антонию, о котором пишет Афанасий, и – к Богу, последнему лицу, итогу ретроспективы и (одновременно) – ее Началу, истоку перспективного развертывания личности. Человека нет вне обращенности к его собственному истоку. И человек «обращен к…» потому, что есть сфера обращенности – другие личности, и есть центр этой сферы – Личность абсолютная. Человек спрашивает о чем-то, потому что уже содержит в себе ответ (он сам и есть этот ответ, а в нем самом – есть Образ); он обращен к другому потому, что сам является адресатом чьей-то обращенности, чьего-то (в том числе, и божественного) ожидания.
В сцене обращения Августина к апостолу Павлу, о которой вспоминает Петрарка, важное место имеет слово «сейчас»: «сейчас ты обратил меня к себе». Это – движущий момент диалога: существует утратившее временность основание европейской культуры (определившая ее развитие исходная идея, или идеи) и существует ее «сейчас», каждый настоящийй ее момент, который раскрывает, преломляет исходную идею в нужном ракурсе. Европейская интеграция – это момент актуального преломления базового содержания европейской культуры, это момент познания себя европейским человечеством, обретения им своей христианской специфичности и, тем самым, своей подлинности. С этой точки зрения, феномен европейской интеграции – это нынешняя форма движения европейского человечества к установленному христианством смыслу – к Богу. Путь Европы был задан однажды как путь к Богу.
Знание человека о себе обретается при условии обращенности его лица к другому в себе и к Богу в себе. Человек есть тот образ, к которому он возводится, причем образ, изначально, хоть и свернуто определяющий его. Суть человека раскрывается в его движении вовне, но с непременным возвращением к себе. Так и вся история Европы – всегда есть поиск внутреннего образа, собственного лица. Интересно, что исходный образ европейской истории куда как древнее самой Европы: «…И я буду искать лица Твоего, Господи. Не скрой от меня лица Твоего» (Пс.27, 8-9).
Если человек в его существенной обращенности к образу есть исток и задание для Европы, то Церковь есть предельное осуществление этой обращенности, и везде, где обращение к образу реализуется во всей полноте – есть церковь. В этом – залог необходимости Церкви на путях созидания европейского (христианского по своей сути) общего дома.
Глубина понимания человеческой жизни, ее назначения делает Христианскую Церковь ни с чем не сравнимым в исторической перспективе объединением. В обществе, в котором Церковь существует, особенность ее положения, помимо прочего, определяется тем, что она не является ни частным делом каждого человека, входящего в нее, ни общим делом всей совокупности входящих в нее людей, наподобие других европейских организаций, обществ, группировок и партий. Специфика человеческого сообщества, творимого Церковью, уникальна: "Ибо все мы одним Духом крестились в одно тело" (1 Кор. 12, 13). Церковь есть пространство восстановления подлинности каждого ради всех.
Как общественно-политическая жизнь, так и международные отношения начинаются и заканчиваются человеком. Большой задачей и вкладом христианства в дело объединения Европы будет свидетельство о том, каким должен быть человек в свете Евангелия и соответствующее формирование сознания человека. Наилучшие законы и наилучшие организации создаются и разрушаются человеком. Человек – это одновременно субъект и объект своей деятельности. Роль Церкви в современном мире в антропологическом аспекте заключается, во-первых, в напоминании библейского образа человека и, во-вторых, в понимании его конкретных потребностей в нынешней ситуации.
Со времен Французской революции в Европе наблюдается упорное противостояние Богу, его церкви и творениям. Однако эта борьба идет под знаком Промысла Божия. Секуляризация общества, «обмирщение» заставляют христиан искать и находить в себе полноту сил Богочеловека: нет ничего мирского, что не могло бы быть обращено во Славу Божью. Это новое сознание привело к переоценке прав и обязанностей мирян, к признанию их важной роли в Церкви. «Мирской потенциал» – главный инструмент второй евангелизации Европы. Эта новая евангелизация уже началась. Новизна ее заключается в том, что 21-й век будет не веком восстановления, а веком новаторства и обновления. «Сейчас, как никогда, чтобы противостоять гуманизму безбожному, разрушающему человека,... нужна христианская инициатива... Мы должны начать с пророчества внутри Церкви о подлинных основаниях надежды в христианстве, а не реставрации или модернизации того, что теперь является лишь исторически – культурным напластованием. Нужны новые творческие усилия, нужен новый язык. Нам нужно говорить о том, что находится по ту сторону и модернизма, и консерватизма, о вечно-живом, абсолютном в этом относительном мире, о вечно – старом и вечно – юном одновременно» [2].
Как ощущает себя современный человек в едином экономическом и политическом пространстве Европы? Христиане всех конфессий обеспокоены, встревожены тем, что процессы объединения очень часто носят механический, безличностный характер. Отрыв от традиции, начатый в Западной Европе 60-х годов прошлого века, набирает темп. Новая Европа начинает конструировать свою идентичность без христианского Бога. Быстрое распространение агностицизма и атеизма по всей Европе после второй мировой войны не позволило углубить процесс европейской интеграции, она пока не принесла ожидаемых духовных плодов. В обстоятельствах, когда Европейский Союз оказался в руках большинства законодателей, которые с самозабвенной последовательностью отклоняют всякое упоминание о Боге в конституции Европейского Союза и даже само слово «христианский» стало для них нежелательным, неотложная задача европейцев – отстоять первоначальные цели европейской интеграции, не дать общеевропейскому проекту остановиться исключительно на урегулировании экономических интересов. Упоминание о Боге в общеевропейской конституции является для христиан не только делом благочестия, за этим стоит многовековой опыт: если общежитие людей не содержит в себе евангельского отношения к Богу, то вскоре становиться невозможным обезопасить все человеческие ценности и права. Гуманизм без Бога превращается в насилие и демонизм. Тоталитарные системы прошедшего столетия дали нам почувствовать, какие ужасные образы может принимать безбожный гуманизм.
Серьезный вызов христианам представляет сфера международной экономической жизни. Глобализация и компьютеризация хозяйственных структур приводит к тому, что разобраться в этих структурах, в их задачах и принципах деятельности могут лишь немногие. Какие в таком случае могут быть результаты Международного соглашения по инвестициям? Решающая роль в этой области принадлежит лишь небольшому количеству людей.
Европейская интеграция представляет собой сложный процесс преодоления административных и технических проблем, которые касаются в том числе способов работы релевантных институций и распределения власти и компетенций. Уже было неоднократно подчеркнуто, что единая Европа более чем единый рынок. Европейский Союз должен определить общие духовные и этические аспекты общеевропейского строительства. Необходимо брать во внимание многообразие конфессий и церквей в Европе и вытекающее отсюда многообразие мнений по некоторым аспектам процесса интеграции. Невольно возникает вопрос о силе, которая была бы способна удержать людей различных национальных, культурных, социальных и религиозных принадлежностей в одном целом.
Хозяйственная и политическая сферы имеют склонность к предметной трактовке человека. Наступила эпоха материализации человека в смысле стремления к постоянно возрастающему потреблению товаров и услуг. Увлечение материальным миром сочетается с равнодушием по отношению к религии. Отрицательные результаты преобладания подобного «одномерного» типа человека легко предсказуемы. С другой стороны ясно, что разговор с голодными людьми про вторичность потребления материальных ценностей не только не справедлив, но и противен духу Евангелия. Но и исключительно экономические элементы, которые страны-участницы Евросоюза стремятся привести к общему знаменателю, не способны уверенно гарантировать единство. У чисто экономического европейского сообщества нет будущего. Необходимо единство ценностей, моральных и этических. «Отцы»-основатели Единой Европы оставили после себя христианский дух и метод, делающие сближение народов и наций реально осуществимым. Если объединенная Европа не откажется от христианства и античного гуманизма, она сохранит источник творческой силы, инициативности и любви к свободе, она сохранит свою идентичность, свою «узнаваемость». Это, безусловно, скандал, что первая Европейская конституция не соотносится со своими христианскими корнями. Но Европа в ее христианском воплощении не долго будет оставаться забытой, в этом мы уверены.
